Евгений Водолазкин, русский писатель: «Иногда единственное средство спастись — идти по воде. Но для этого надо не бояться, как апостол Пётр»

Сегодня день рождения Дмитрия Сергеевича Лихачева — великого учёного и наставника одного из самых популярных в последние годы российского писателя Евгения Водолазкина. Мы публикуем эксклюзивное интервью с писателем, автора «Авиатора», чей роман вдохновлён соловецким опытом его учителя.

Накануне выхода киноадаптации романа «Авиатор» журналист Екатерина Кириллова взяла эксклюзивное интервью у Евгения Водолазкина. Разговор, пронизанный петербургским настроением — через воспоминания о Дмитрии Сергеевиче Лихачеве, Пушкинском Доме и Соловках, — затронул самые глубокие темы творчества писателя: от природы художественного дара до осмысления исторической памяти. Мы разделили это интервью на две части — вторую опубликуем совсем скоро.

В год выхода первой экранизации своего романа Евгений Водолазкин размышляет о неожиданных дарах судьбы. Почему фильм «Авиатор» стал для него подарком? Как личная история переплелась с судьбой книги? Что общего между штормом на Белом море и творческим процессом? И почему в конце романа звучит фраза «Держи ум во аде и не отчаивайся»? Об этом — в интервью писателя Екатерине Кирилловой.

— Евгений Германович, вы мечтали увидеть свои книги на большом экране?

— Нет, это не входило в число моих мечтаний. Я был очень рад, когда мне предложили эту экранизацию: доэтого многие мои кинопроекты ничем не заканчивались. Я и сам не очень представлял, как можно экранизировать этот многослойный роман. В моей жизни всё хорошее, что преподносила судьба, было именно подарком. Настоящий подарок должен случаться неожиданно. Так произошло и с этим фильмом.

— Роман «Авиатор» вдохновлён дневниками Дмитрия Сергеевича Лихачёва? В книге «Воспоминания», особенно в главах про Соловки, читателю требуется вдумчивое, почти медитативное чтение. Возникает вопрос: был ли ваш творческий процесс работой по «трансляции» воспоминаний Лихачёва или же вы создавали самостоятельный художественный мир, лишь отталкиваясь от его опыта?

— Да, книга Д. С. Лихачева «Воспоминания» — это великая книга, на мой взгляд. Дмитрий Сергеевич писал её частично на основании своих дневниковых заметок. Но это были не совсем дневники — я думаю, он не мог их вести, будучи заключённым Соловецкого лагеря. Скорее, это записи, возникшие вскоре после освобождения, хотя там есть разные слои. Эта книга велика тем, что, когда люди описывают ужасные стороны жизни, это часто бывает совершенно беспросветным, а у Дмитрия Сергеевича всё было иначе. Он говорил о выпавших на его долю испытаниях как об опыте, данном ему Богом, и этот опыт анализировал. В дальнейшем он всё время его переосмысливал, возвращался к нему. Это сказалось, например, в том, что он всегда помогал людям, если узнавал, что человек был в заключении. Допустим, он способствовал переводу профессора Мещерского из Петрозаводска обратно в Петербург, поскольку тому было запрещено возвращаться.

Это не касается прямо Соловков, но, например, в его воспоминаниях меня очень трогает описание блокады. Он говорит об этом так: «Разверзлись небеса, и в них ясно был виден Бог». Так было страшно и тяжело. И не легче, конечно, было на Соловках. Дмитрий Сергеевич иногда рассказывал что-то в Пушкинском Доме. Я работал под его руководством 15 лет, и он время от времени что-то вспоминал. Это были самые яркие рассказы, какие я в жизни слышал. Поэтому я ориентировался не только на книгу воспоминаний, но и на его устные рассказы, а также опирался на воспоминания соловчан вообще.

В 2011 году я выпустил книгу «Часть суши, окруженная небом» — о Соловках. Нужно сказать, что я создал её при большой и активной помощи Соловецкого музея: его сотрудники подбирали для меня материалы. Хронологически книга начинается с XV века, с текстов о Соловецком монастыре и его насельниках, и оканчивается 1938 годом, когда был закрыт основанный там лагерьособого назначения. То есть в этой книге отражены и монастырский период, и советский, лагерный. Драматичны обе части, потому что то, что творилось после взятия Соловков царскими войсками в XVII веке, уму непостижимо. Пытки были сопоставимы с лагерными.

Мне было очень тяжело после окончания работы над этой книгой, я занимался ею год. Я расположил тексты в определённом порядке — не в хронологическом, как часто бывает, а в географическом. Я шёл от острова к острову. Соловки — это ведь архипелаг. Допустим, одна глава посвящена Большому Соловецкому острову, другая — Анзеру и так далее. Это совершенно потрясающие вещи.

— Вы бывали на Соловках. Это было исследование или нечто большее?

— Я бывал там дважды, и в один из приездов мы попали в шестибалльный шторм. Волны на Белом море коварные — маленькие, острые, они разбивают суда. Смыло шлюпку, вышла из строя помпа. Катер бросало. Меня так тошнило, что было не до страха. Матросы молились. Надо сказать, что они там не умеют плавать: вода в море +4, сводит мышцы, и человек тонет. Самое нелепое: посреди шторма у меня зазвонил телефон. Я сказал жене: «Скажи, что меня нет».

Потом я пережил девятибалльный шторм в Эгейском море, но то впечатление не идёт ни в какое сравнение с соловецким. Иногда единственное средство спастись — идти по воде. Но для этого надо не бояться, как апостол Пётр. В «Авиаторе» есть фраза: чтобы описать что-то, иногда недостаточно слов. Каким-то таинственным образом, если хочешь описать море, тебе надо пройти по воде.

— Роман пронизан образами мест: Петроградская сторона, Сиверская… Что вас связывает с Сиверской?

— Я там жил неподалёку: в соседнем поселке у нас была половина дома. Потом дом сгорел. Мы ездили на службы в местный храм. Сиверская — дачная столица России. Александр Михайлович Панченко рассказывал мне, что до революции в России были две категории дачников: «дачные мужья», которые в целях экономии сдавали летом квартиру в Петербурге и каждый день после службы возвращались к семье на дачу, и «шампаньолики», которые имели возможность сохранять за собой городскую квартиру и приезжали на дачу только на выходные, а в будние дни в городе по вечерам играли в карты и пили шампанское.

Был такой дачный ритуал: всё общество собиралось на платформе, чтобы встретить вечерний поезд с отцами семейств. Вообще Сиверская безумно красива. Знаменитая картина Петрова-Водкина «Купание красного коня» понятна в этом контексте — написана она, если я не ошибаюсь, как раз в Сиверской, а там все берега красные от девонской глины.

— Вы очень детально описываете Петроградскую сторону…

— Да, это мои персональные маршруты, я люблю там гулять. Интересно, что станция метро «Спортивная» первоначально должна была называться «Тучков мост». Когда городом было принято решение в пользу «Спортивной», я сказал Александру Михайловичу Панченко, который возглавлял тогда Топонимическую комиссию: «Нельзя ли всё же попытаться отстоять название “Тучков мост”?» А он ответил: «Женя, это подземный мир, не надо туда лезть».

— В конце романа вы приводите фразу «Держи ум во аде и не отчаивайся». Почему она стала финальной?

— Держать ум во аде нужно не для того, чтобы стремиться туда: ад часто окружает нас в повседневной жизни. Но для меня важно другое — не давать себе послаблений и не украшать то, что украшать не нужно. Если речь о вещах, с которыми нельзя мириться, лучше погрузить в них ум и попытаться осмыслить, чем делать вид, что их нет. Но при этом — никогда нельзя отчаиваться.

В древних текстах говорят: «иметь ум» — значит «иметь душу». Ум надо держать «во аде», а душу — попытаться как-то направить в сторону рая. Должен быть баланс.

Мне очень интересны соображения святителя Луки о душе и духе. Душа — широкое понятие: туда входят наши эмоции, опыт, интеллект. Но душа неоднородна. Она состоит из собственно души — и духа. Дух — это то, что уходит ввысь, а душа… как первая ступень ракеты: онаотлетает и остаётся какое-то время здесь. Всё самое главное — в духе, который летит вверх.

Вот, например, Дефо, написавший глубоко христианский роман «Робинзон Крузо», был, если называть вещи своими именами, негодяем – политическим интриганом и доносчиком. Но ведь случайно такое произведение написать нельзя. Значит, то хорошее, что он отдал своему тексту, было и в нём самом. Поэтому надежда есть всегда.

— Какую роль в создании «Авиатора» сыграла ваша супруга?

— Я свою жену рассматриваю как главную удачу своей жизни. Без неё я бы не стал тем, кем стал. Как говорил один мой коллега, хорошими писателями становятся по двум причинам: когда у человека хорошая жена или – когда плохая. У меня — первый случай.

Мы вместе уже 36 лет. Дмитрий Сергеевич очень хотел видеть нас семьей. Мы с Таней были типичной молодой парой, которая не придавала особого значения штампу в паспорте. Дмитрий Сергеевич однажды сказал кому-то из наших коллег: «Я знаю, что Женя с Таней… дружат. А жениться они не собираются?» Коллега ответилавопросом на вопрос: «А как о таких вещах можно спрашивать?» Он сказал: «Только в лоб».

Что касается писательства, то уже третью или четвертую свою книгу я Тане диктую. Это очень удобный способ. Когда ты с кем-то вместе работаешь, то не отвлекаешься и начинаешь смотреть в окно: присутствие другого человека дисциплинирует. Кроме того, я тут же получаю порцию здоровой критики. Мы настолько хорошо знаем друг друга, что Таня предвосхищает ход моей логики. Обычно я её слушаю, потому что она замечательный редактор: она тоже филолог, специалист по Древней Руси. Это дар Божий мне.

 Продолжение следует…