Петербургский художник Набатов воскресил лицо отца Иоанна Кронштадтского
Ни одного фото не осталось – рисовал по памяти священника.
Анатолий Набатов написал Астафьева, Гранина, Лебедя. Его картины висели в Белом доме и пережили путч. Но самая сложная работа – портрет человека, которого никто не видел 150 лет. Рассказываем, как петербургский мастер восстанавливает лица по словам и воспоминаниям.
В мастерской недалеко от Сенной пахнет масляными красками и кофе. На мольберте – незаконченный портрет. Изможденное лицо, натруженные руки, свет свечи, падающий снизу. Отец Иоанна Кронштадтского. Человек, которого никто не видел полтора века.
«Ни одной фотографии не сохранилось, – говорит Анатолий Набатов, разглядывая холст. – Только словесные описания. Я рисую человека, которого не видел никто из живущих».
Набатов – петербургский мастер портретной живописи, чьи работы украшают музеи и частные коллекции по всей стране. Его кисти принадлежат портреты Виктора Астафьева, Даниила Гранина, генерала Александра Лебедя, писателя Валентина Пикуля, полярника Артура Чилингарова и многих других.
«С Астафьевым познакомился в 90-е, – вспоминает художник. – Приехал в Красноярск, договорились о сеансах. Виктор Петрович – человек непростой, характер крутой. Но когда садился позировать, становился удивительно спокойным. Говорил: «Пиши, как видишь. Не приукрашивай»».
Портрет Астафьева попал в коллекцию музея писателя. А портрет генерала Лебедя – в его рабочий кабинет.
«Александр Иванович был очень требователен, – улыбается Набатов. – Несколько раз заставлял переписывать детали. Говорил: «Погоны не так, звезды криво». Я отвечал: «Александр Иванович, это художественное видение». Он смеялся: «Ладно, художник, оставляй»».
Самая драматичная история связана с работами, которые висели в Белом доме в начале 90-х.
«Мои картины оказались там случайно, – рассказывает Набатов. – Выставка проходила как раз во время путча 1991 года. Когда начался штурм, все забыли про картины. Потом рассказывали: осколки стекол, пыль, грохот. Несколько полотен пострадали – рамы разбиты, холсты порваны».
Одну из картин удалось восстановить. Она до сих пор хранится в архиве художника – со следами того августа.
Но главная работа сейчас – портрет отца Иоанна Кронштадтского.
«Началось все с матери – Федоры Власьевны, – объясняет Набатов. – У Иоанна Кронштадтского сохранилась одна фотография матери. Качество ужасное – все расплывается. Но я смог восстановить лицо».
Художник признается: помогло то, что Федора Власьевна была северного типа – как его собственная бабушка.
«Я увеличил фото на принтере во много раз. Догадывался, где идут морщинки, где что. Без фактуры лица портрет получится дутым. Приходилось реконструировать буквально».
И вдруг – мистика.
«Я работал над руками, накладывал мазки. Вдруг глянул на лицо – и увидел, что Федора Власьевна мне улыбается, – рассказывает Набатов. – Померещилось или нет, не знаю. Но я понял – портрет готов. Больше не стал к нему прикасаться».
Портрет сейчас висит в музее Иоанна Кронштадтского в Кронштадте.
С рамой вышла отдельная история.
«Мы не могли подобрать раму – презентация уже назначена, – вспоминает художник. – Вдруг вижу в салоне: пейзаж висит, рама – точь-в-точь по размеру. Попросили: можно снять? Оказалось – можно. Это была рама салона, не художника. Хозяин просто вставил туда пейзаж. Рама дождалась своего часа и пошла на портрет Федоры Власьевны».
С отцом Иоанна Кронштадтского было сложнее.
«Остались только словесные описания, которые мне рассказал отец Геннадий, – объясняет Набатов. – Ни одного изображения не сохранилось. Известно было: он похож на сына, занимался физическим трудом, был дьячком – читал псалтырь, помогал при службе. На нем была вся работа по дому, по хозяйству».
Художник восстанавливал образ деталь за деталью.
«Портрет отца Иоанна Кронштадтского – это особая работа, – признается художник. – Я не просто рисую человека. Я воскрешаю образ, которого не видел никто полтора века. Это огромная ответственность. Но и огромное счастье».
На мольберте – незаконченное лицо. Свет свечи, падающий снизу. Натруженные руки. Взгляд, полный смирения и силы.
«Когда закончу, отнесу в музей, – говорит Набатов. – Пусть висит рядом с портретом Федоры Власьевны. Родители должны быть вместе».
Из знаменитостей Набатов особенно тепло вспоминает Даниила Гранина.
«Даниил Александрович был невероятно интеллигентным человеком, – говорит художник. – Во время сеансов рассказывал истории блокады, войны, жизни. Я слушал, затаив дыхание. Это был не просто портрет – это была встреча с эпохой».
С Валентином Пикулем познакомился незадолго до смерти писателя.
«Валентин Саввич был очень живым, энергичным. Шутил постоянно. Говорил: «Пиши меня моряком, я же морской офицер!» Я отвечал: «Валентин Саввич, вы уже писатель». Он смеялся: «Ну хоть бескозырку нарисуй где-нибудь!»»
Анатолий Набатов – один из последних мастеров классической портретной школы. Его работы висят в музеях России, в частных коллекциях, в Белом доме (те, что уцелели после путча).
«Портрет – это не просто копия человека, – говорит Набатов. – Это его душа, застывшая на холсте. Я рисую не внешность. Я рисую суть».
Художник, который рисует память
Анатолий Набатов – один из последних мастеров классической портретной школы. Его работы висят в музеях России, в частных коллекциях, в Белом доме (те, что уцелели после путча).
Но главное – он умеет то, что умели художники прошлого: воскрешать образы. Превращать слова в лица. Память – в живопись.
«Портрет – это не просто копия человека, – говорит Набатов. – Это его душа, застывшая на холсте. Я рисую не внешность. Я рисую суть».
На Сенной продолжает работать мастерская. Пахнет красками и кофе . На мольберте – лицо человека, которого не видел никто полтора века.
Но теперь увидят все.
